Автор Тема: Собаки в мифах и легендах.  (Прочитано 1119 раз)

0 Пользователей и 1 Гость просматривают эту тему.

Оффлайн Татьяна и Эдгар

  • Global Moderator
  • *****
  • Сообщений: 3 583
  • Карма: +14/-0
Собаки в мифах и легендах.
« : 15 Июнь, 2012, 20:50:29 »
Часть 1. Древние цивилизации
10.04.2009

«Разумом собаки держится мир»
Из Авесты
Быть может, самое точное и полное представление о роли собак в человеческой жизни содержится не в художественной литературе, а именно в мифологии. Уж во всяком случае, более обобщенное и сущностное – это несомненно. Именно по мифологии отчетливо видно, как с развитием сознания человека собака занимает в нем все более значительное место, и как от примитивных представлений первобытных народов человек переходит в отношении собаки все к более тонким, философским понятиям и различениям.
Религиозные представления о собаке начали складываться приблизительно в эпоху мезолита, примерно 11 тысяч лет назад, то есть именно в то время, к которому относятся и первые обнаруженные собачьи захоронения. Этот период характеризовался обожествлением природных сил и поклонением духам, и именно тогда собака сразу же заняла свою главную нишу – защитника от злых духов.
Самое первое мезолитическое захоронение - старик со щенком - обнаружено в Эйнане (Палестина); в неолите их уже гораздо больше, а бронзовый век, ознаменовавшийся помимо изобретения бронзы, еще и специализацией собак, уже дает картину подобных захоронений от Центральной Европы до Китая и от Чукотки до Месопотамии. (Картинка с захоронением) Конечно, первоначально этот обычай зижделся на понимании собаки как личной вещи, но очень быстро ее функция защитника проявилась и здесь. Причем, интересно, что поначалу функция эта применялась лишь к детям. Так, например, на Гавайях собаку убивали в случае смерти младенца, рассчитывая, что она будет оберегать его еще слабую душу. А эскимосы как символ защиты помещали в могилы детей собачьи головы.
Но очень быстро для защиты от дурных загробных сил собак начали хоронить и со взрослыми, а потом собака стала не только стражем, но и посредником между людьми и духами. Возник двухсторонний процесс. С одной стороны, расширялись функции собаки в реальной, бытовой жизни (перевозка грузов в северных районах, охота и пастьба - в центральных и разведение в пищу - в южных).
С другой – закономерно увеличивались и ее магические функции; собак начали умервщлять, дабы испросить выздоровления (нивхи), для получения пищи в голодные времена (нганасаны), для успешной охоты (ирокезы) и для охраны и покровительства жилища. Именно из последнего выросли и знаменитые тотемы – виды животных или растений, покровительствующих определенной группе людей. Тотем собаки сохранился до сих пор у ряда индейских племен северной Америки.
Занимая все больше места в жизни человека, собака все еще практически не затрагивала его сердца. Но вот сначала на скалах, затем на стенах, а после и на домашней утвари все чаще появляются изображения собак; конечно, пока они были чисто функциональны и обрядовы, но в них с каждым тысячелетием проступало все больше жизни и индивидуальности. Разумеется, искусство лишь отражало действительность, заключавшуюся во все возрастающем количестве пород и во все более  человеческом к ним отношении.
Отдельное место в истории мифологизации собак, безусловно, занимает Египет, где было такое количество пород, какого не встречается больше ни в одном из древних государств. Современная наука признает, что Египет знал никак не менее чем пятнадцать пород, включая охотничьих, пастушьих, сторожевых и священных, чему причиной было не только его географическое и климатическое положение, но и собственно любовь египтян к собакам. Когда в семье умирала собака, то все домочадцы погружались в глубокий траур, в соответствии с обычаем брили головы и длительное время не прикасались к еде. Тело умершей собаки бальзамировали и торжественно хоронили на специальном кладбище. Участники траурной процессии горько плакали и причитали, как при кончине близкого человека.
Такие зачатки личностного отношения и такое бытовое разнообразие не могло не отразиться и на религии - и египетская мифология стала так никем и не превзойденной вершиной обожествления наших братьев.
Бог Инпу (Анубис по-гречески) в египетской мифологии был покровителем умерших и почитался в образе лежащего черного шакала или чаще – дикой собаки Саб. Иногда он изображался и человеком с головой собаки. (Вот он – собачий триумф! Вот оно знаменитое «Мы с тобой одной крови»!) Анубис-Саб считался судьей богов, и его почитание из города Каса (Кинополь – город собак по-гречески) очень рано распространилось по всему Египту. В период Древнего царства Анубиса называли владыкой Расетау, то есть тем, кто стоит впереди чертога богов.
Иногда его отождествляли и с богом Исдесом – черной собакой. Согласно более поздним текстам Анубис был главным богом царства мертвых и считал сердца умерших. С конца 3-го тысячелетия до н.э. функции Анубиса переходят к Осирису, а сам он входит в круг богов, связанных с мистериями умирающего и воскресающего бога. Однако Анубис продолжал играть важную роль в погребальных обрядах: его главной функцией была подготовка тела к погребению, то есть бальзамирование и мумификация.
Кроме того, именно - и только - он мог возложением рук и магией превращать покойника в просветленного и блаженного. Он же встречал умерших, проводил сложными путями мимо опасностей, сторожил их, чтобы не дать уклониться от приговора, следил за его исполнением и за тем, чтобы все жертвенные дары были доставлены его подопечным в целости и сохранности. В принципе, Анубис был очень добросовестным и хорошим псом. Братом же его, как и в реальности сельскохозяйственного государства, был бог Бата – бык.
Итак, бог Анубис воплотил в себе все качества идеальной собаки в представлении того времени, оставаясь одновременно и существом хтоническим (связанным с царством мертвых) – и богом блага. В остальных же религиях, как правило, избиралась лишь какая-нибудь одна из двух этих ипостасей собаки. Посмотрим же на них в других древних религиях.
В Ассирии, стране в большей мере воинствующей, чем аграрной и ученой, и разнообразие собак было меньше, и, соответственно, связанных с ними мифов. Пожалуй, единственным представителем собачьего племени в ассиро-шумерском пантеоне является собака, служащая символом богини-врачевательницы, Великой Матери - Гулы. Зато там широко распространились связанные с собаками суеверия. «Если желтая собака вступит во дворец, то это знак печальной судьбы для дворца; если пятнистая собака вступит во дворец, то царь будет просить мир у врага...» Как видно, собаки различаются не по породам, а лишь по масти, а линия собачьих суеверий найдет свое продолжение у греков, а после у средневековых магов, в частности у Агриппы. Но об этом речь впереди.
Несколько лучше обстоят дела у древних индусов. Есть несколько упоминаний  о собаках в арийских легендах. Так, например, бог Индра отправляет на край света свою суку - богиню собак Сараму («быструю») отыскивать угнанных демонами небесных коров. Ей это не удается и в дальнейшем она становится матерью двух чудовищных псов
Шарбаров, охраняющих царство владыки мертвых Ямы, про которых в древней погребальной песне приводятся такие строки:
На защиту твоих двух верных псов,
Четырехглазых защитников дорог и мужей,
Доверься им, о, царь Яма, впредь
Пошли им благо и здоровье.

Но в целом Индия осталась – и остается – равнодушной к собакам, оставляя им лишь вспомогательную роль.
В принципе, и весь Восток никак особо не отметил собаку в своих мифах, а тем более, религиях. Если не считать китайских и японских годовых циклов, один из которых назван именем собаки, то можно отметить только китайского бога-врачевателя Вэй-Шан-Цзюня, который всегда являлся со своей собакой по кличке Черный Дракон на поводке.
Гораздо более интересно положение собаки у древних персов. В Авесте, древнеиранском религиозном памятнике, утверждается, что все собаки обладают таинственной силой в борьбе против божеств мрака и зла, а также против всех злых духов. Жизнь собаки ценится наравне с человеческой жизнью, и поэтому физическая расправа с ней наказывалась не только материально, - в виде штрафов, - но и мистически: «душа того отойдет в муках и болезнях с этого мира в подземный».
А добрый бог Агура вещает так: «Собаку сотворил я в собственной одежде и в ее собственной обуви, с острым чутьем и острыми зубами, привязанной к человеку для защиты стад, и с телом, приспособленным для того, чтобы нападать на врага…. Не стояли бы тогда прочно жилища, построенные на земле Агура, не будь собак, охраняющих скот и селения».
Кроме перечисленных обязанностей, в Иране никто не отменял и мистического занятия собаки: сопровождения умершего в качестве посланца бога смерти. И все-таки, несмотря на некоторые хтонические функции, в целом собака у персов является порождением Ормузда, то есть добром и благом.
Но настоящий мифологический собачий расцвет приходится, конечно, на времена древней Греции. Этому, несомненно, предшествовало возросшее участие собак в жизни греческих граждан и полисов. Собаки не только сторожили дома и охотились, но стали настоящими спутниками своих хозяев. Древнегреческий пес был полноправным участником пиршеств, он следовал за хозяином на общественное собрание и в спальню любовницы, а затем и на погребальный костер. Более того, именно в Греции собаки стали стражами храмов. И именно греки первыми соединили в отношении собаки функциональность и чисто человеческую привязанность в современном европейском понимании. Впервые о собаке заговорил голос сердца.  (Изображение на чернофигурной вазе)
Оба эти направления соединились у Гомера. Первое воплощено в погребении Ахиллесом Патрокла:
…четырех он коней гордовыйных
С страною силой поверг на костер, глубоко стеная.
Девять псов у царя при столе его вскормленных, было;
Двух и из них заколол и на сруб обезглавленных бросил;
Бросил туда ж и двенадцать троянских юношей славных…
Другое же – во встрече вернувшегося Одиссея его верным псом.
Так говорили о многом они в откровенной беседе.
Уши и голову, слушая их, подняла тут собака
Аргус; она Одиссеева прежде была, и ее он
Выкормил сам; но на лов с ней ходить не успел, принужденный
Плыть в Илион. Молодые охотники часто на диких
Коз, на оленей, на зайцев с собою ее уводили.
Ныне ж, забытый (его господин был далеко), он, бедный
Аргус, лежал у ворот на навозе, который от многих
Мулов и многих коров на запас там копили, чтоб после
Им Одиссеевы были поля унавожены тучно;
Там полумертвый лежал неподвижно покинутый Аргус.
Но Одиссееву близость почувствовал он, шевельнулся,
Тронул хвостом и поджал в изъявлении радости уши;
Близко ж подползть к господину и даже подняться он не был
В силах. И, вкось на него подглядевши, слезу, от Евмея
Скрытно, обтер Одиссей, и потом он сказал свинопасу:
«Странное дело, Евмей; там на куче навозной собаку
Вижу, прекрасной породы она, но сказать не умею,
Сила и легкость ее на бегу таковы ль, как наружность?
Или она лишь такая, каких у господ за столами
Часто мы видим: для роскоши держат их знатные люди»...
Евмей рассказывает о талантах удивительной собаки, сетует о ее судьбе и заканчивает философским обобщением о рабстве.
В это мгновение Аргус, увидевший вдруг через двадцать
Лет Одиссея, был схвачен рукой смертоносною Мойры.
Итак, вторая тенденция явно превалирует; ей в сравнении с первой, посвящено в пятнадцать раз больше строк и, к тому же, значительно более проникновенных. Кроме этого, героем впервые избирается именно охотничья собака как существо, имеющее наиболее тонкую связь с человеком.
С реальностью и интимным отношением к собаке связаны и греческие исторические легенды. Так, по преданию, пятьдесят собак спасли от врагов город Коринф. В одну из ночей, когда гарнизон спал, неслышно подошла неприятельская флотилия, и на подступах к городу завязалось сражение с псами, верными своему долгу. Помощь подоспела, когда в живых осталась лишь одна собака по кличке Сотер. Неприятель был разбит, цитадель спасена, а Сотер получил в награду за храбрость серебряный ошейник с надписью «Сотер - защитник и спаситель Коринфа». В его честь был воздвигнут мраморный памятник.
О широком распространении душевного общения человека и собаки в Греции говорит и множество суеверий, сильно превосходящих суеверия ассирийские.
Так, например, во время чумы в Эфесе Аполлоний Пианейский приказал толпе побить камнями одного нищего старика. Когда после казни разрыли груду камней, покрывавшую несчастного, под ней оказался труп собаки. Эпидемия же после этого прекратилась. Плутарх писал, что собака причастна ко всей отвращающей и очистительной обрядности. Для очищения человеку требовалось пройти между частями разрезанной пополам собаки. Иногда вокруг очищаемого обводили щенка.
И народная медицина, и сельскохозяйственный ритуал также свидетельствовали о глубокой вере в отвращающую силу собаки. Так считалось, что желчь черного кобеля защищает дом, окуренный и очищенный от всяких чар. С той же целью окропляли стены кровью собаки и зарывали ее под порогом. Коготь собаки входил в волшебный препарат, делавший человека непобедимым, а пепел сожженного собачьего черепа считался лекарством от многих болезней. Против укуса ядовитых пресмыкающихся помогала песья кровь, при переломах рекомендовалось приложить к ним мозг дружелюбной собаки.
Помет собаки, смешанный с гнилым сыром, предохранял семена и растения от скота, а ее лай обращал в бегство духов и привидения… Но, чем больше собака приближалась к человеку в реальной жизни, тем сильнее отдалялась она от него мифологически. Она перестала иметь отношение к высшим божествам, став лишь знаком низших, хтонических.
Во всей богатейшей древнегреческой мифологи собака встречается в основном лишь как спутник и символ богов и богинь-целительниц (например, Асклепия, в храме которого постоянно содержались собаки), ибо имеет силу исцелять, давать новую жизнь, а ее верность переживает смерть. Самые же известные мифологические собаки существовали все-таки в виде чудовищ. Это Цербер и его брат Орф, произошедшие от арийских Шарбаров.
Первый охранял царство мертвых, (кстати, уже в XIX веке сниженный образ Цербера вывел в своей легенде «Федериго» Проспер Мериме. Герой спускается в царство мертвых, а его борзая сука Маркизелла остается играть с псом-стражем. «Через несколько месяцев Маркизелла произвела на свет множество маленьких чудовищ, среди которых были даже трехголовые…»), а второй служил злому великану. Все-таки от функций охраны и сопровождения мертвых (так, например, Пифагор рекомендовал держать собаку у рта умирающего, поскольку именно это животное наиболее достойно получить отлетающую душу и навсегда сохранить ее добродетели) собаке было никуда не деться, что впоследствии привело ее прямо в стан вурдалаков.
Туда же вела дорога и от порождений земли эринний – страшных старух с собачьими головами, и от собак - свиты богини Гекаты, которые бродили безлунными ночами по кладбищам и перекресткам.
Кроме того, собака считалась атрибутом Гермеса в качестве посланника бога и все того же проводника мертвых; Ориона сопровождал его пес Сириус, "всевидящий страж". Собаки Гадеса олицетворяли неприветливость рассвета и сумерек, опасного и демонического времени, когда бродят враждебные силы. Как охотники они посвящались также охотникам Геркулесу и Артемиде. Вот, пожалуй, и все.
Зато именно в Греции собака впервые появляется на монетах  - и более того, знаменует собой целое философское течение. Киники («псы») проповедовали полную личную свободу, естественность поведения и презрение к большинству нужд и потребностей. Образцом же им служила жизнь бродячей собаки.
Рим практически не привнес ничего нового ни в человеческую, ни в религиозную составляющую отношения к собаке. Римляне по-прежнему, хотя и в очень небольших объемах, продолжали приносить собак в жертву. Так собаки (желательно крепкие здоровые щенки) отдавались богу войны Марсу, а 23 апреля в праздник, защищающий римскую общину от бедствий, процессия одетых в белое граждан во главе с жрецом направлялась в рощу, где в жертву приносилась рыжая собака как воплощение солнечного жара или ржавчины. Гаруспики тоже продолжали гадать по внутренностям собаки, но уже очень редко, предпочитая других животных.
Остались при собаке и ее хтонические функции в виде того же Цербера в царстве Плутона  и в образе ларов, богов общин и земель, изображавшихся двумя юношами в собачьих шкурах и с псами у ног. Единственной новизной стало появление изображения собаки в прикладном искусстве, а также каникулярные дни, названные по звезде Сириус, звучащей по латыни как canicula – собачья. Ее появление 26 июля и первые дни после отмечались в римском календаре отдыхом, а название «каникулы» постепенно распространилось на любые перерывы для отдыха. (картинка фонтана)
Собака все больше уходит в реальную жизнь будущих европейцев, оставаясь в мифологии лишь слабой тенью былой значимости. Однако такое снижение ранга никак не влияло на восприятие собаки как на существо благородное. И только одна-единственная из древних религий объявила собаку дурной и нечистой. Эта традиция принадлежит иудаизму, где даже деньги, полученные за продажу этого «презренного» животного, как и плата проститутки, не могли быть вносимы в дом.
Псами называли лжеучителей, грешников, гонителей, нечестивых и язычников. Но все-таки даже и в Ветхом Завете есть один скромный собачий образ, избежавший брани - это история Товии, взявшего в путешествие с ангелом своего пса. «И отправились оба, и собака юноши с ними». Увы, даже и этот образ не первичен – в нем явственно читается отсылка к собаке Одиссея. (Картина Поллайоло). Итак, эпоха древних цивилизаций и верований подходила к концу, и собака, занимая все большее место в человеческом сердце, переходила из мифологии в область легенд. Но об этом в следующий раз.

Мария Барыкова

http://www.zooprice.ru/articles/detail.php?ID=344122
Ты - рядом, и все прекрасно:И дождь,и холодный ветер. Спасибо тебе, мой ясный, За то, что ты есть на свете!

Наша родословная http://www.canecorsopedigree.com/modules/animal/pedigree.php?pedid=23113
Ты будешь со мной в горе и радости,
В болезни и здравии,
Ты будешь со мной, ты будешь всегда,
И даже смерть не разлучит нас!

Оффлайн Татьяна и Эдгар

  • Global Moderator
  • *****
  • Сообщений: 3 583
  • Карма: +14/-0
Re: Собаки в мифах и легендах.
« Ответ #1 : 15 Июнь, 2012, 20:54:24 »
Часть 2. Средние века
11.05.2009

«Собаки… были созданы для человека и для того, чтобы брать с них пример»
Пьер из Бовэ
Покончив с высокой античностью, человечество вновь вернулось в детство с его простыми сказками, полными грубых подвигов, войн и любви. И собака из друга и бога на какое-то время вновь превратилась в первую очередь в воина. Древние германцы успешно сражались с последними римлянами с помощью древних мастифообразных собак; Гай Марий проиграл им битву, Арминий одолел ими Вара, они защищали походные вагенбурги варваров. Прошла пара столетий, и вся Европа задрожала в страхе перед «рыцарями открытых морей» – викингами, наводившими ужас не только своими зверствами, но и псами.
Воинственные кельты, чье воображение поразили огромные брудастые борзые, сочиняли о них баллады… Ирландцы же, обожествлявшие собаку еще на рубеже тысячелетия, дали имя Кухулин (Пес Куланна) одному из главных героев своих саг. Впрочем, прирученные и превратившиеся в волкодавов, злобные псы стали частью уже мирного фольклора, ярким примером которого является ирландская легенда о Гелерте.
В 1210 году Иоанн Безземельный подарил Гелерта принцу Уэльскому. Как-то принц уехал на охоту, а маленького сына оставил под присмотром верного Гелерта. Вернувшись домой, принц увидел, что ребенка нет, а морда пса в крови. Разъяренный принц выхватил меч и зарубил собаку – и только после этого увидел волка, загрызенного Гелертом, и услыхал лепет сына. Горько раскаялся принц и приказал воздвигнуть верному Гелерту памятник.
Но раннее средневековье уступает место зрелому, христианство окончательно покоряет мир, и параллельно с военными подвигами неизбежно развивается и мирная деятельность собак, в первую очередь связанная, конечно, с охотой. На долгие века главенствующую позицию в жизни европейца и в его устном и письменном творчестве занимает собака охотничья. Еще к VII веку относится красивая легенда о Святом Губерте (см. рис. 1).
Был в Арденнском лесу небольшой городок, и охотился близ него веселый рыцарь и главный охотничий Пипина Волосатого Франсиск Губерт. И вот в чистый четверг отправился Губерт на охоту со своими собаками. Псы загнали роскошного оленя с огромными рогами в десять отростков. Страстно пустились собаки в погоню, но олень внезапно замер, повернулся к рыцарю, и потрясенный главный охотничий увидел меж рогами сверкающее небесным светом распятие. «О, Губерт, Губерт! – раздался вдруг голос. – Зачем ты меня преследуешь? Доколе из-за страсти к охоте будешь ты забывать о своем духовном спасении?!» Потрясенный Губерт отошел от суеты мира, стал священником, а на месте встречи с оленем построил монастырь.
Собаки же его стали называться гончими святого Губерта, и сам он стал покровителем всех охотников, всегда изображаемым с собакой. Также с собакой традиционно изображались святой Франциск, святой Бернар и святой Рох, которому она приносила хлеб и никогда не покидала его. Особое место занимал и образ собакоголового святого средневековой легенды "Христофоруса кинокефалуса". Красавец Репрев из Антиохи в III веке н.э. был настолько красив, что во избежание соблазнов попросил Бога обезобразить его, что и было сделано. Святой получил имя Христофора и собачью голову, став воплощением верности Христу. Так образ перерос в символ. Увы, церковь не потерпела такого святотатства, и с 1969 года этот святой исключен из всех календарей и упоминаний.
Вообще, собака все чаще появляется в связи с изображением хранителя стада – епископа-проповедника – Доброго Пастыря – Христа; то есть Новый завет гораздо более лояльно относится к собаке, чем Завет Ветхий. В противоположность ветхозаветной традиции и даже евангельским текстам, средневековье видит в собаке символ преданности и верности, символ бдительности, что выразилось в известном определении монахов доминиканского ордена Domini canis – Псы господни. Они даже носили черно-белые рясы и часто использовали в качестве своего символа черно-белую собаку. (В России же, как все помнят, принадлежностью государевых псов – опричников являлась именно собачья голова для «выгрызания измены») (см. рис. 2).
Преданность собаки человеку – вот основная тема средневековья. Хотя не забывается и лукавая притча о том, как собака, переплывавшая реку с куском мяса в зубах, увидела его отражение в воде. Погнавшись за отражением, она упустила настоящее мясо, и эта история, столь часто упоминаемая в средние века, говорила людям об опасности погони за неизвестными удовольствиями.
О собаках пишут такие известные отцы церкви, как Пьер из Бовэ и Гуго из Фольето, Альберт Великий и Брунетто Латини; появляются многочисленные (до нашего времени дошло более пятисот!) бестиарии, где немало места уделено собаке и ее символике. Ведь по-прежнему человека связывают с собакой любовь и страх, но он уже не только восхищен, но и умилен любовью собаки и человека.
Однако несмотря на усиление религиозного элемента, бытовая жизнь тоже не стоит на месте. Охота совершенствуется, появляются бесконечные своды правил и уложения, а охотничья собака прочно утверждается не только в словесном и изобразительном клерикальном искусстве, но и в светском. Она сопровождает куртуазные гравюры, изображения обручений, бытовых и назидательных сцен (см. рис. 3), становится постоянным персонажем народных преданий, фаблио и сказок, оставаясь при этом в бытовом смысле символом супружеской верности. Идеальным же синтезом светского и религиозного направлений становится легенда о собаке, нашедшей убийцу хозяина и доказавшей его вину перед судом короля.
Заканчивался XIV век. Два друга, французские аристократы Жак де Шевантье и Андре де Маршан охотились в Булонских лесах. Но с охоты Маршан вернулся один. Не вернулся Шевантье и через день, и через неделю. И, вероятно, помолились бы за его бедную душу монахи, и на этом дело и закончилось бы, если бы не любимая гончая пропавшего. Она выла при виде друга своего хозяина, а при каждом возможном случае пыталась вцепиться ему в горло.
Родственники заподозрили неладное и обратились к самому королю. Мудрый король выслушал обе стороны и повелел устроить поединок Божий, испытание, в котором сам Господь укажет виновного. Маршан вынужден был согласиться. И вот на королевском дворе в присутствии короля и священников один на один вышли друг против друга человек и собака. В качестве оружия Маршан выбрал палицу с железными шипами, а пес – собственные зубы. Поединок был коротким. Едва пса спустили с цепи, как он одним прыжком сбил Маршана с ног и вцепился ему в глотку. Убийца успел сознаться в смертоубийстве и умер.
Эта легенда послужила основой самых популярных и разнообразных преданий о собаке в разных странах вплоть до конца XVIII века. Несколько отдельно, как в светской, так и в церковной традиции, стоят легенды о собаках-оборотнях. Их немного, но все же они есть, как, например, знаменитая легенда о графине-оборотне, которой в виде собаки отрубили переднюю лапу – и по окровавленному обрубку хозяйки замка ведьма была вычислена и наказана.
Именно мотив оборотничества собак, идущий от древних цивилизаций, и так и не изжитый христианством, указывает на некоторую двойственность в отношении этих животных. С одной стороны – верность и безоглядная готовность к вере, но с другой, собака часто символизирует грех неукротимого гнева. Адские псы сопровождают охотника за душами – Сатану. Собака противопоставляется святыне, оскорбляет ее, олицетворяя язычество и ересь.
Эпоха Просвещения, прочно утвердив символику собаки как верность, почти уничтожила ее негативный аспект. Но, как известно, темные силы не сдаются так просто – они лишь видоизменяются, и сатанинские оборотни превратились в классические «страшилки». Самой распространенной историей такого рода, конечно же, является рассказ о «черной собаке», таинственном звере, рыщущем по сельским районам. Происхождение рассказа английское, но в несколько измененном виде его можно услышать по всей Европе.
За сотни лет существования этот феномен не претерпел никаких изменений: «Страшилище на четырех ногах, черное, а глазищи горят огромные, как блюдца». В Норфолке этого зверя зовут «черный пес», в Ирландии – «леший Пука», в Сомерсете – «большая собака», а в Суррее традиционно именуют «суррейской пумой». Отсюда, как вы уже догадались, совсем недалеко и до собаки Баскервилей. «Черная собака» не утратила и своего извечного дуализма: она может принести как добро, так и зло. Одних выведет на верную дорогу и будет хранить гуляющих детей, для других становится причиной смерти. Увы, от древних архетипов нам никуда не деться…
В то время, пока христианский Запад видел в собаке символ верности, а порой и дьявольщины, изнеженный Восток плел о них узор своих фантастических легенд. Вот как говорится о происхождении «сладкого цветка лотоса», «жемчужине солнца» – пекинесе: Король львов – царь зверей полюбил обезьяну, но чтобы быть с возлюбленной, он должен был пожертвовать своей силой и размерами. Любовь оказалась сильней власти и славы, а плодом ее явилась «львиная собачка».
Или еще утонченней: Злой чародей решил разлучить любящих принцессу и принца. Она стала цветком лотоса, могущим жить только в воде, а он – белкой, живущей лишь на суше. Но великий Будда пожалел их, и хотя злые чары не позволили принцу с принцессой вновь обрести человеческий облик, у них родилось существо, прекрасное, как цветок лотоса и пушистое, как белка. Да и реальная жизнь этих собак была загадочна, вынос их за пределы дворца карался смертью, они участвовали в религиозных таинствах, поскольку по преданию сопровождали в странствиях Будду и Конфуция.
Несмотря на загадочность, собака в средневековом Китае также имела двойственную природу добра и зла. Одна и та же Красная Небесная Собака Тьен-ку относилась к «Ян» и помогала Эр-лану (божество вод позднекитайской народной мифологии) отгонять злых духов; но, будучи стражем ночных часов, становилась «инь» и символизировала разрушение, катастрофу и другие пугающие явления природы. В эти периоды собака приходила в бешенство и кусала Солнце или Луну.
В Тибете же монахи полагали, что души их вселяются в лхасского апсо, которые умеют предсказывать стихийные бедствия. Словом, на Востоке собака продолжала оставаться животным священным, символизируя мир, благополучие и добродетель. И только островная Япония избежала этой трактовки, символически полагая своих акиту символом верности, как и собак в Европе, хотя в реальной жизни собака там служила скорее символом защиты.
Открытая европейцами Америка, в принципе, не открыла им нового в отношении собак, если не считать употребления их в пищу, что, разумеется, не прижилось. У инков и ацтеков собака являлась знаком 10-го дня, представляющим период хаоса, а сама она символизировала смерть и одновременно воскресение. Собаки приносились в жертву мертвым, а на основании поверья о том, что они переправляли мертвых через реку в загробный мир, их хоронили вместе с умершими.
Считалось, что рожденные в день собаки предопределены к властвованию и раздаче богатых даров. У ацтеков Шолотль (Ксолотль), Бог Смерти и Заходящего Солнца, имел голову собаки и был покровителем собак. Солнце, уходящее на западе в земную пасть, сопровождался Шолотлем. Он проводил его через тьму загробного подземного мира к месту восхода, затем умирал и снова оживал в качестве проводника. Как видите, это классическое древнее верование.
Напоследок хотелось бы поговорить и о собственно русских верованиях и преданиях, связанных с собаками. Конечно, Россия тоже не избежала двойственности, которая, как мы видим, присуща восприятию собаки в любой стране и в любые времена. Но преобладание позитива у нас все-таки превалирует. Даже предание о грехопадении несколько оправдывает собаку. Сотворил Господь собаку голой, и охраняла она Эдемский сад, где гуляли Адам с Евой. Когда же подошел ко вратам его дьявол, то собака, выполняя свой долг, не пустила его. Тогда дьявол напустил на нее такой холод, что бедная собака была вынуждена просить шубы – и за шубу пустила нечистого в рай
Собаки на Руси традиционно почитались, и еще в середине XVI века можно было встретить упреки иноземцев русским в «чрезмерном почитании псов». Языческая же история сохранила нам, например, такую легенду: Жил на Руси князь Бой, и было у него две верных собаки Ставр и Гавр. И так любил князь своих псов, что приказал воздавать им почести наравне со своими приближенными. А когда собаки умерли, то ввел особые дни для их почитания, и в эти дни к их могилам приносили пищу и питье. Пиршество продолжалось до ночи, и плакали князь и дружина, и выкликали усопших псов по именам…
А замечательные предания про «песьеглавцев» – европейских кэпкэунов – в основе которых лежит образ седьмого бога славянского языческого пантеона Симаргла, изображавшегося с песьей головой! Правда, после принятия христианства его стали именовать Паскудью или Переплютом. А умница Выжлок Ильи Муромца, а многочисленные сказки, в которых герой является «сыном собаки»!
Негативная же сторона отношения к собаке на Руси выразилась, конечно, в первую очередь в оборотнических мотивах, развитых у славян гораздо в большей степени, чем в Европе. Вырколаки, здухачи, караконджалы, богинки, босоркани, двоедушники – нет числа славянским псам-обортням, причем для сук были свои наименования, а для кобелей свои. Но для всех их характерно бродяжничество по ночам в виде собаки, а отсюда недалеко уже и до упырей, и вурдалаков. Помните у Пушкина: «Впереди пред ним собака на могиле гложет кость...» Так что, может, и не совсем зря боялся трусоватый Ваня.
Второй аспект негатива выразился на Руси в бранном значении слова «собака». К слову сказать, собственно на Руси бытовало название «пес», а «собака» – именование привнесенное, тюркское. А потому и во всех славянских языках выражение «собачья вера» бытует в качестве бранного, относящегося к иноверцам, что очень хорошо иллюстрирует, например, украинская поговорка: "Жид, лях и собака – все вiра однака". Представление о нечистоте собаки нашло отражение и в названии «нечистых» дней как «собачьих». Святки, масленица, купальские дни воспринимаются как нечистое время, ознаменованное ритуальным разгулом и сквернословием. Матерная брань – это «собачья брань», язык собак, их речевое поведение.
В то же время собака могла быть и защитником человека от разгула нечистой силы. Во многих местах распространено, например, такое поверье: Черти и бесы боятся собак, особенно тех, у которых «четыре глаза», то есть при черно-подпалом и коричнево-подпалом окрасе имеются ярко выраженные рыжие брови. А самым страшным для нечистой силы считается первый щенок от первощенной суки. Такого щенка берут в дом и растят в холе и неге до полугода, потому что в это время он еще уязвим и не вошел в полную силу. А уж после полугода молодой пес представляет самую реальную угрозу для нечисти: он может причинить ей серьезные раны и даже убить, в каком бы обличье ни предстал бес.
Не обошли стороной Россию и многочисленные суеверия, связанные с собаками. Так, например, если собака качается из стороны в сторону – хозяина ждет дорога; воет, опустив морду вниз, или копает под окном ямку – быть в доме покойнику; воет, подняв голову, – ждут пожара; ест траву – к дождю; жмется к хозяину, заглядывая ему в глаза, – к близящемуся несчастью; мало ест, много спит – к ненастной погоде; не ест ничего после больного – дни того сочтены на небесах. Правда, как видно из перечисленного, суеверия эти не выходят за рамки обыденной жизни.
Покровителем собак на Руси традиционно считался Святой Егорий.
Словом, русская собака означала в первую очередь не верность, не силу, не загробного персонажа, (хотя в древнерусской традиции есть былины, например, «Вавило и скоморохи", где связь собаки с загробным миром отражается в «инишном» царстве, которым правит «царь Собака») – а помощника человека, нередко спасающего последнему жизнь…
***
Ушли в прошлое миры, цивилизации, легенды и предания – но во всей природе у человека по-прежнему не осталось никого ближе собаки. И, глядя в умные глаза своего любимца, вспоминайте хотя бы иногда, что когда-то его предки находились на таких высотах обожествления и могущества, которые и не снились нам с вами, скромным его хозяевам…

Мария Барыкова

http://www.zooprice.ru/articles/detail.php?ID=344102
Ты - рядом, и все прекрасно:И дождь,и холодный ветер. Спасибо тебе, мой ясный, За то, что ты есть на свете!

Наша родословная http://www.canecorsopedigree.com/modules/animal/pedigree.php?pedid=23113
Ты будешь со мной в горе и радости,
В болезни и здравии,
Ты будешь со мной, ты будешь всегда,
И даже смерть не разлучит нас!

Оффлайн Наташа@Торнадо

  • Модератор
  • ***
  • Сообщений: 662
  • Карма: +7/-0
Re: Собаки в мифах и легендах.
« Ответ #2 : 28 Декабрь, 2012, 00:31:26 »
Ильф и Петров «12 стульев» из неопубликованного

Матушка присела на стул и боязливо зашептала: - Новое дело затеял! Опять как с Неркой кончится. Неркой звали суку французского бульдога, которую отец Федор с преогромным трудом купил за 40 рублей на Миусском рынке, в Москве*.
Отец Федор замыслил свести бульдожку с крутобоким, мордатым, вечно чихающим кобельком секретаря уисполкома, а регулярно получаемый от избранной четы приплод отвозить в Москву и с выгодой продавать любителям.
При виде собачки попадья ахнула и со всей твердостью заявила, что "конского завода"
не допустит. Сладить, однако, с отцом Федором было невозможно. Катерина
Александровна после трехдневной ссоры покорилась, и воспитание Нерки началось. Еду собаке подавали на трех блюдах. На одном лежали квадратные кусочки вареного мяса, на другом -- манная кашица, а в третье блюдечко отец Федор накладывал какое-то мерзкое месиво, утверждая, что в нем содержится большой процент фосфору, так необходимого молодой собаке для укрепления костей. От добротной пищи и нежного воспитания Нерка расцвела и вошла в необходимый для произведения потомства возраст. Отец Федор надзирал за собакой, диспутировал с видными городскими собачеями, скорбя лишь о том, что не может побеседовать с секретарем уисполкома, великим, как говорили, знатоком по части собаководства.
Наконец на Нерку надели новый щеголеватый ошейник с перьями, напоминающий запястье египетской царицы Клеопатры, и Катерина Александровна, взяв с собою 3 рубля,
повела благоухающую невесту к медалисту-жениху, принадлежащему секретарю уисполкома. Счастливый принц встретил прелестную Нерку нежным, далеко слышным лаем.

Отец Федор, сидя у окна, в нетерпении поджидал возвращения молодой. В конце улицы появилась упитанная фигура Катерины Александровны. Саженях в тридцати от дома
она остановилась, чтобы поговорить с соседкой. Нерка, придерживаемая шнурком, рассеянно описывала вокруг хозяйки кольца, восьмерки и параболы, изредка принюхиваясь к основанию ближайшей тумбочки*.

Но уже через минуту хозяйская гордость, обуявшая душу отца Федора, сменилась негодованием, а потом и ужасом. Из-за угла быстро выкатился большой одноглазый, известный всей улице своей порочностью пес Марсик. Помахав хвостом, лежавшим на спине кренделем, мерзавец подскочил к Нерке с явно матримониальными намерениями.

Отец Федор от негодования подпрыгнул на стуле. Катерина Александровна, увлеченная беседой, не замечала ничего, происходившего за ее спиной. Востриков ужаснулся и,
захватив в сенях палку, выбежал на улицу. Сцена, представившаяся его взору, была полна драматизма. Катерина Александровна бегала вокруг собак, визжа: "Пошел! Пошел!Пошел!" -- и била Марсика зонтиком по могучей спине. Пес не обращал на побои ни малейшего внимания. Мысли его были далеко. Закричав еще издали страшным голосом, отец Федор бросился спасать свое будущее богатство, но было уже поздно.
Избитый Марсик ускакал на трех ногах.

Дома произошла большая семейная сцена, уснащенная многими тяжелыми подробностями. Попадья плакала. Отец Федор сердито молчал, с омерзением поглядывая на оскверненную собаку. Оставалась крохотная надежда на то, что потомство Нерки все-таки пойдет по уисполкомовской линии.

Через положенное время Нерка принесла шесть отличных мордатых крутобоких щенят чисто бульдожьей породы, которых портила одна маленькая подробность: у каждого щенка имелся большой черный пушистый, лежащий на спине кренделем хвост. Вместе с кренделеобразными хвостами рухнула возможность продать приплод с прибылью. Щенков раздарили.
Нерку подвергли строгому заточению и снова стали ждать приплода. По ночам, а также утром, днем и вечером под окнами отца Вострикова медленно похаживал порочный
Марсик, уставясь единственным нахальным глазом в окна и жалобно подвывая.

Несмотря на тюремный режим и новые три рубля, затраченные на секретарского кобеля, второе поколение еще больше напоминало бродягу Марсика. Один щенок родился
даже одноглазым. Успех бродячего пса был совершенно необъясним. Тем не менее третья серия щенков оказалась вылитыми марсиками и от визитов к уисполкомовскому медалисту заимствовала только кривые породистые лапы.
Отец Востриков хотел сгоряча вчинить иск, но так как Марсик не имел хозяина, вчинить иск было некому.
Так распался "конский завод" и мечты о верном, постоянном доходе.

В себе уверена вполне, и светлый образ мне не нужен! Те, кто злословят обо мне, Вы знайте - Я намного хуже!